На сельском рынке в провинции Шаньдун немолодой уже мужчина грузит в электромобиль связки кинзы и пучки зелёного лука. Ещё в марте Сюй Пэн, тридцатилетний актёр, проводил по пятнадцать часов на съёмках микро-драм, играя властных гендиректоров в сериалах вроде «Кровавой реки». Сегодня его гардероб — не дизайнерские костюмы, а рабочая куртка, а главный реквизит — овощи с дедова огорода. Сюй не жалуется: «Если ролей нет, найду другой способ заработать честно», — говорит он любопытным, которые приходят на рынок, прослышав о вирусных фото.

Таких, как Сюй, в Китае — почти два миллиона. По данным отраслевых отчётов, в первом квартале 2026 года из 128 тысяч выпущенных коротких драм более 122 тысяч были полностью или частично созданы искусственным интеллектом — от сценария до монтажа. Производство, раньше занимавшее недели, теперь укладывается в несколько дней и стоит копейки. Гонорары актёров рухнули: топ-исполнители, получавшие до 20 тысяч юаней в день, теперь вынуждены соглашаться на 1 200 юаней — и ещё побороться за эту работу. Индустрия, ещё недавно казавшаяся бездонным источником занятости, сжалась до узкой щели, в которую протискиваются лишь немногие.

Параллельно с алгоритмической революцией в шоу-бизнесе зреет и общественная. Ведущая Се На, лицо многолетнего хита Happy Camp, объявила о национальном концертном туре после двух аншлагов в Чэнду. Но вместо оваций получила шквал насмешек: пользователи соцсетей ставили под сомнение её вокальные данные и обвиняли в наживе на звёздных друзьях. Ситуация обострилась, когда партийное издание провинции Чжэцзян написало, что Се «гонится не за мечтой, а за прибылью», а People's Daily добавило язвительный портрет «популярной знаменитости без известных музыкальных произведений». Концерт в Пекине отменили, билеты вернули. Доктор Цзянь Сюй из австралийского Университета Дикина видит в этой реакции выход накопившегося раздражения молодёжи: на фоне постпандемийного неравенства и высокой безработицы публика отказывается терпеть «лёгкие деньги» медийных персон.

Пока одни китайцы пересматривают отношение к отечественным кумирам, другие ищут ценность за рубежом. Слабеющая вона превратила Сеул в магнит для шопинг-туристов из КНР. В июне за один юань давали 226 вон против 209 в январе, и эта разница ощутимо увеличила покупательную способность. Челси Ван, приехавшая с подругами в конце апреля, почти не смотрела дворцы: её интересовали рюкзак, который в Корее стоил на 500 юаней дешевле, и флакон духов с аналогичной скидкой. А её спутница, готовившаяся к свадьбе, купила кольцо Chaumet в дьюти-фри Мёндона за 37 тысяч юаней — на 11 тысяч дешевле, чем в Китае, с учётом всех вычетов и курса. «Действительно выгодная сделка», — резюмировала она.

Индонезия, со своей стороны, пытается привлечь другой поток: туристов из Южной Кореи, делая ставку на природную красоту, а не на курсовые аномалии. Одновременно шведский Handelsbanken публикует карты для отпускников, показывая, где слабеющая крона ещё сохраняет привлекательность — от европейских «бюджетных жемчужин» до азиатских супервыгод. В мире, где алгоритмы переписывают рынок труда, а публика голосует кошельком и гневными постами, ценность перестаёт быть данностью. Она становится зыбким отражением в витрине дьюти-фри, в корзине с зеленью или в пустом зале отменённого концерта.