В один из июньских дней на оживлённом перекрёстке сиднейского Розелля появилась белая стена. Ещё неделю назад здесь, на двух плоскостях, сходящихся под тупым углом, бежали дети — восьмилетний Арран Кит с церебральным параличом и его друзья, запечатлённые после благотворительного забега 2018 года. «Моё лицо исчезло со стены», — сказала вечером дочь местного жителя Гэва Морка, чьи дети тоже были на мурале. Сам Арран, теперь шестнадцатилетний, признался, что поначалу не придал значения исчезновению, но возмущение соседей заставило его почувствовать, как много значил этот рисунок для других. Мурал We Run as One, созданный по заказу муниципалитета в 2023 году, был стёрт по решению управляющего зданием: предыдущий арендатор, магазин Running Science, ушёл в ликвидацию, и «реклама» — так управляющий назвал роспись — была удалена.

Почти одновременно в нескольких сотнях километров к северу разворачивался скандал иного рода. Художница из Леннокс-Хед Джейн Аллан, в 2022 году ставшая финалисткой престижной Дарлингской портретной премии и получившая приз арт-обработчиков в две тысячи долларов, оказалась в центре обвинений в плагиате. Её работа Weight of the Mind’s Periapt, по описанию самой художницы — портрет «вдохновляющего основного сиделки» Уоррена, который помогал ей после тяжёлой травмы позвоночника, — почти дословно воспроизводит композицию и детали картины Жана-Мишеля Баския 1982 года Untitled (Two Heads on Gold): те же роботоподобные фигуры с шипастыми волосами, перевёрнутой Т-образной формой носа и тонкими конечностями. Австралийский арт-историк Саша Гришин назвал это «тяжеловесным плагиатом», а не случайным вдохновением. Представитель Национальной портретной галереи подтвердил, что уже в момент присуждения награды обработчики отметили «явное влияние Баския», однако галерея ограничилась напоминанием, что от художников всегда требовали декларировать оригинальность работы.

Годом ранее Аллан выиграла двадцать тысяч долларов в пейзажном конкурсе The Doyles Art Award за полотно Seaside Explorers, которое, как выяснилось теперь, повторяет картину покойного австралийского живописца Николаса Хардинга Two Estuary Figures — вплоть до поз фигур, их одежды и направления пастозных мазков. Брисбенский арт-дилер Филип Бэкон, работавший с наследием Хардинга, назвал ситуацию «вопиющей»: по его словам, прямое копирование не имеет ничего общего с ученическим подражанием, а история о себе и брате на пляже — выдумка. Организаторы премии, волонтёрский комитет, заявили, что «никогда не ожидали угрозы изнутри собственного арт-сообщества», и теперь обсуждают с юристами возможность вернуть призовые деньги.

На этом фоне почти бесшумно прошёл июньский аукцион Post-War Canadian Folk Art, устроенный домом Miller & Miller. Там несколько работ канадской художницы-самоучки Мод Льюис — в том числе «Три чёрные кошки» и изображение белой кошки по кличке Пушистик — ушли с молотка более чем за сорок тысяч долларов каждая. Льюис, десятилетиями продававшая свои яркие сельские сценки туристам прямо из крошечного домика в Новой Шотландии, никогда не претендовала на концептуальную новизну, но её стиль, по словам коллекционера Алана Дикона, «не похож ни на одного другого художника Северной Америки». Глава аукционного дома Итан Миллер заметил, что спрос на работы Льюис остаётся высоким, потому что «её вещи вне времени, и её история вне времени» — покупатели ищут ту же непосредственность и оптимизм, что привлекали их полвека назад.

Эти три сюжета сходятся в одной точке — вопросе о том, что превращает изображение в ценность. Для жителей Розелля ценностью была память о мальчике, который пришёл последним под овации толпы, и о друзьях, бежавших рядом; её уничтожили одним слоем краски, оставив стену, которая, по предсказанию местных, скоро покроется граффити. Для комитета Дойлов ценность оказалась скомпрометированной имитацией, и теперь они думают, как усложнить судейство. А для далёкой от арт-институций Мод Льюис ценность по-прежнему измеряется прямым откликом зрителя, готового платить за кошку, похожую на его собственную. Бывшая модель Люсиана Фрейда Сью Тилли, чьё изображение на львином ковре оценивается в сорок миллионов евро, говорит о собственной стоимости с недоумением: «То, что я стою миллионов, кажется мне очень странным». Возможно, это и есть самое точное определение подлинности — когда произведение продолжает вызывать удивление, а не вопросы о том, кто на самом деле держал кисть.