Однокурсники пересылают друг другу мем: «Искусственный интеллект оставит тебя без работы». — «Какой работы?» — отвечает парень, сидящий на краю длинной скамейки. Лапидарная графика, завирусившаяся в швейцарских студенческих чатах, мало чем отличается от шуток в других уголках мира — но в ней спрессован опыт целого поколения. Исследование компании Jobcloud, опубликованное на прошлой неделе, подтверждает: с появлением генеративного ИИ в конце 2022 года количество вакансий для начинающих специалистов в Швейцарии сократилось на 32 процента, прежде всего в администрировании, маркетинге, финансах и IT. Именно на этих направлениях ещё недавно строились карьерные планы самых образованных и демографически малых когорт за последние десятилетия.

Однако далеко не везде ответом становится тревожный ступор. Шведские школьники, судя по свежим данным Школьного управления, всё чаще выбирают профессиональные программы гимназий — 39 процентов, рекорд с 2011 года. «Везде же всё время строят, всюду ездят фирмы… шанс получить работу сразу после учёбы велик», — объясняет старшеклассник из Хернёсанда. Этот прагматизм контрастирует с картиной из Аргентины, где масштабное тестирование Aprender 2025 года показало обнадёживающий рост грамотности у шестиклассников — три четверти из почти 750 тысяч охваченных достигли уровней выше базового, — но одновременно обнажило хронические разрывы. Всего четыре провинции сумели преодолеть средний национальный балл, а по математике почти половина учеников остаётся за порогом ожидаемых результатов. Примечательно, что даже аргентинские школьники из наиболее обеспеченных семей уступают сверстникам из развитых стран, заставляя экспертов говорить о кризисе качества, а не только неравенства.

Параллельно в других частях планеты образование теряет способность удерживать молодых людей в своих стенах. В Бангладеш 36 процентов учащихся не явились на выпускной экзамен средней ступени; основной причиной в одном из округов признан ранний брак, а следом идут бедность и нехватка подготовки. Местные профессора настаивают на создании национального комитета с участием социологов и экономистов — иначе причины массового отсева так и останутся непонятыми. Тем временем бразильские психиатры фиксируют исторический сдвиг: «Впервые не люди среднего возраста, а подростки 15–19 лет стали главной группой, страдающей от ментальных расстройств», — констатирует Камила Магальяэс Сильвейра из больницы Сирио-Либанес. Исследование, опубликованное в Lancet, оценивает глобальное число таких случаев в миллиард — вдвое больше, чем в 1990‑е.

Психиатрическое сообщество склоняется к многопричинной картине: климатическая тревожность, продовольственная нестабильность, цифровая гиперсвязность, жестокость сетевого сравнения. В Индонезии правительственный медицинский скрининг выявил симптомы депрессии и повышенной тревожности почти у 10 процентов из семи миллионов обследованных детей. В Швейцарии экономист Моника Бютлер из Университета Санкт‑Галлена прямо заявляет, что искусственный интеллект «поставил под вопрос образование как гарантию высокого статуса и дохода». Историческая ирония отзывается в кадрах кинохроники 1966 года: семнадцатилетний Карл Бильдт, назначивший сам себя исполняющим обязанности ректора стокгольмской гимназии во время учительской забастовки, невозмутимо зачитывает правила перед толпой одноклассников. Сегодняшний зритель видит на том же экране другую сцену: длинная скамейка, пустое место и вопрос, на который система пока не дала ответа.