В детстве, рассказывал Манучехр Фарид, отец работал в тегеранском квартале Лалезар и, завидев длинную очередь у какого-нибудь театра, непременно брал билеты для всей семьи. Так, в полумраке старых залов, где смешивались запахи пыли и дешёвых духов, началась любовь, которая приведёт его сперва в любительские спектакли с соседскими мальчишками, затем — в труппу в Хорремшехре, а позже — в администрацию драматических искусств, где его наставником станет Хамид Самандарян. Именно Самандарян, по словам самого Фарида, отучил его от напевной театральности, привитой тогдашней сценой, и заставил искать естественную, почти документальную интонацию — ту самую, что позже поразит зрителей «новой волны».

Настоящее узнавание пришло с ролью Ага Рахима в «Ливне» (1972) Бахрама Бейзаи. Мясник, который поначалу кажется персонажем почти отталкивающимся, в исполнении Фарида обретал неожиданную человеческую теплоту и достоинство — он не играл злодея, а проживал судьбу простого человека, нелепо и отчаянно борющегося за свою любовь. Сам актёр годы спустя признавался, что видел в Рахиме не отрицательного героя, а фигуру, идущую к почти братской близости с учителем. Эта способность наполнять даже эпизодические появления живой, неоднозначной плотью сделала Фарида незаменимым для Бейзаи: он снялся во всех четырёх полнометражных картинах режиссёра, снятых до 1979 года, и, по свидетельству самого Бейзаи, никогда не спрашивал, велика ли роль, — просто входил в кадр и делал его своим.

Их сотрудничество могло бы увенчаться «Айяре-одиночкой» — фильмом, под который Фарид, по просьбе режиссёра, специально готовил тело и пластику. Однако проект был остановлен вмешательством «сверху»: продюсер требовал заменить Фарида на более кассовое имя, и Бейзаи, по рассказу актёра, разорвал контракт. Эта неснятая лента осталась одной из главных ран иранского кино, а для Фарида — предвестием скорого разрыва со всем миром, который он строил. В 1979-м, после завершения «Черике Тара» и «Наследия моего безумия», он покинул Иран. Причина была проста и жестока: как бахаи, он не мог больше ни сниматься, ни просто оставаться в профессии.

Дальше были Соединённые Штаты, потом Австралия, работа на текстильном производстве и почти полное молчание. Фарид не вернулся в кино, но и не исчез бесследно. В одном из редких интервью, уже в Мельбурне, он сравнил свою жизнь в эмиграции с затянувшейся ролью — ролью, которую играешь не на сцене, а в повседневности. И всё же тишина иногда взрывалась криком: «Вы не знаете, что они со мной сделали… какое сердце мне разбили», — говорил он годы спустя, и в этих словах слышалась боль не только личной утраты, но и целого поколения, выброшенного из культуры тектоническим сдвигом.

В «Черике Тара» его герой, «исторический человек», выходит из моря — фигура одновременно мифическая и до боли земная, влюблённая и обречённая. Сегодня, когда Фарида не стало, именно этот образ кажется самым точным: актёр, появившийся из стихии иранской сцены, навсегда оставшийся в памяти зрителей стоящим на границе воды и суши, между историей и мифом, между родиной и изгнанием.