На съемочной площадке «Одиссеи» Кристофера Нолана произошло событие, которое ветераны его команды не могли припомнить почти два десятилетия. Когда Саманта Мортон, играющая волшебницу Цирцею, завершила свою сцену, вся группа — актеры, операторы, осветители — поднялась в импровизированной овации. По свидетельству участников, подобное на проектах Нолана случалось лишь однажды: после работы Хита Леджера над «Темным рыцарем». Этот момент, случившийся задолго до того, как фильм увидел первый зритель, задал тон ожиданиям от самого амбициозного проекта режиссера.

Сам Нолан вынашивал замысел больше двадцати лет. Еще в начале 2000-х он был прикреплен к постановке «Трои», но проект ушел к Вольфгангу Петерсену, а в памяти режиссера застрял образ: наполовину засыпанный песком троянский конь, который вот-вот смоют волны. Этот кадр, а также сцена с солдатом, обезглавливающим статую мечом, стали для него точкой входа в мир Гомера. Лишь после «Оппенгеймера» Нолан решился превратить древнюю поэму в полномасштабное кино. Сценарий он писал шесть месяцев втайне от всех, кроме жены и продюсера Эммы Томас, а затем собрал актерский ансамбль, в котором многие соглашались на роли, даже не зная, кого им предстоит играть. Мэтт Дэймон, получивший роль Одиссея, признавался: «Если он зовет меня в фильм, значит, видит меня в роли. Мне даже не нужно знать, в какой». Зендая прочла сценарий через плечо своего партнера Тома Холланда, а позже Нолан предложил ей Афину. Джон Легуизамо, узнав, что станет свинопасом Эвмеем, сдерживал эмоции до дома, а потом плакал от счастья.

Еще до премьеры, назначенной на 17 июля 2026 года, «Одиссея» оказалась в центре культурных баталий. В социальных сетях развернулась кампания против фильма: его называли «woke-мусором» за то, что Елену Троянскую играет Лупита Нионго, а молодого греческого воина — трансгендерный актер Эллиот Пейдж (многие ошибочно утверждали, что он исполняет роль Ахилла). Звучали обвинения в оскорблении греческой культуры из-за отсутствия этнических греков в касте, а также претензии к современным диалогам и костюмам. Нолан, принципиально не пользующийся смартфоном, отреагировал на волну с показным спокойствием: «Разговоры до того, как люди увидят фильм, всегда не имеют значения, потому что никто из участников еще не знает, что это за фильм на самом деле». В интервью он защищал «приземленное» прочтение Гомера, ссылался на концепцию «черненой бронзы» и фрагментарность археологических данных, а в парижской беседе с AFP резко высказался об искусственном интеллекте: «Эти модели — по сути алгоритмы выборки. Они берут все мои фильмы, все ваши слова, перемалывают и выплевывают обратно. Но пока вы не дадите им что-то новое, они ничего не создадут».

Первые зрители, увидевшие фильм на предпоказах, по тону западных кинокритиков, оказались куда благосклоннее интернет-спорщиков. Обозреватели Variety, Collider и IndieWire назвали картину «выдающимся достижением», «триумфальным зрелищем» и «адаптацией, которая ощущается как чистокровный Нолан». Отдельных похвал удостоились Мэтт Дэймон — «одна из лучших ролей в его карьере», — и Роберт Паттинсон в образе Антиноя. При этом отмечалось, что финальный акт искупает некоторую неровность повествования. Параллельно с западными показами прошел и индийский премьерный показ в Мумбаи — первый в карьере Нолана, когда он лично представил свой фильм в этой стране. Режиссер, когда-то снимавший в Джодхпуре и Мумбаи, поблагодарил индийскую публику, назвав ее «одной из самых увлеченных и знающих в мире».

Съемки, занявшие 91 день в шести странах — от марокканских пустынь до исландских ледников, — потребовали 2,1 миллиона футов пленки и специально сконструированных IMAX-камер весом более 130 килограммов. Декорация Трои занимала более гектара и вмещала две тысячи статистов, а деревянный конь возвышался на десять метров. Но главным визуальным эхом остался тот самый образ, который Нолан пронес через десятилетия: полуразрушенный троянский конь на границе суши и моря — символ мифа, который режиссер решил не осовременивать, а заново сделать осязаемым.