В полночь 4 июля у книжных магазинов Токио выстроились очереди — десятки людей ждали выхода «Истории Кахо», первого романа Харуки Мураками с женщиной в главной роли. Сам писатель в тот же день дал интервью, в котором провёл резкую черту между своим методом и возможностями искусственного интеллекта. «ИИ учитывает всё, что случилось до сих пор, и строит аналогии, — сказал он агентству Kyodo. — Но процессы, которыми я пишу романы, совершенно иные». По его словам, когда он погружается в историю, персонажи возникают внезапно, и это «нечто, что нельзя вывести из аналогий». Вероятно, машина на такое не способна.

Это заявление прозвучало в момент, когда дискуссия о границах ИИ вышла далеко за пределы литературы. В Латинской Америке, например, аргентинский аграрный сектор — один из самых технологичных в мире — уже использует искусственный интеллект, биотехнологии и предиктивные модели, однако в публичном пространстве его по-прежнему обсуждают как поставщика сырья из середины прошлого века. Как отмечают аналитики в Буэнос-Айресе, разрыв между реальной сложностью отрасли и её восприятием мешает формированию стратегического видения биоэкономики. Схожий разрыв фиксируют и в сфере программирования: бразильские разработчики всё чаще не пишут код с нуля, а формулируют задачу, оценивают предложенное ИИ решение и принимают архитектурные решения. Рутина уступила место супервизии, но спрос на критическое мышление только вырос.

Африканские экономисты, рассуждая о будущем континента, подчёркивают, что технологии — лишь инструмент, а подлинная трансформация требует инвестиций в людей, образование и институты. Молодое население Африки может стать либо проблемой, либо величайшим экономическим преимуществом — в зависимости от того, получит ли оно доступ к знаниям и возможностям. Эта логика перекликается с наблюдениями консультантов по организационным изменениям: согласно данным Gartner, 73% сотрудников, переживающих трансформацию, испытывают умеренную или высокую усталость, а их производительность падает на 5%. Компании, которые гонятся за скоростью внедрения ИИ, не calibrируя темп под возможности людей, лишь «суетятся, но не двигаются» — как выразился один консультант из Буэнос-Айреса, которого пригласили перестроить структуру фирмы, а он обнаружил, что коллектив просто не успевает осмыслить перемены.

Культурная тревога, впрочем, имеет глубокие корни. Ещё два века назад Мэри Шелли в «Франкенштейне» задала вопрос, что происходит, когда творение выходит из-под контроля создателя. Позже Айзек Азимов пытался обуздать этот страх законами роботехники, а Алан Тьюринг предложил тест, который размыл границу между человеком и машиной. Сегодня, как напоминает мексиканский обозреватель, уместно вспомнить и Карла Маркса, который в « Grundrisse» назвал машины «органами человеческого мозга, созданными человеческой рукой», а знание — непосредственной производительной силой. Вопрос, следовательно, не в том, научатся ли машины мыслить как люди, а в том, чьё знание в них заложено и кто контролирует этот гигантский когнитивный ресурс.

Мураками, со своей стороны, не спорит с прогрессом — он просто описывает собственный опыт. Когда он писал «Кафку на пляже», то смотрел на мир глазами пятнадцатилетнего мальчика; теперь, после семестра в женском колледже Уэллсли, попробовал увидеть его глазами женщины. «Писатель может стать кем угодно», — заметил он. И в этой способности к внезапному перевоплощению, не выводимому из статистических закономерностей, пока и пролегает та граница, которую алгоритм не пересекает.